Метки

 

Облако тегов плагина WP Cumulus от сайта "Плагины и шаблоны для WordPress " требует для просмотра Flash Player 9 или выше.

Чувственность произведений Чарушина

Чарушину стремление приблизиться к этому миру было присуще, как никому, и более чем кому бы то ни было ему была дана способность на это. «Когда я смотрю на животное, то меня, как в детстве, пора­жает то, что это существо живое, как человек, но жи­вет по-особому и смотрит по-особому и что-то думает…» Признание примечательное: не всякого и в детстве пронзает трепет перед чуждой ему жизнью, и уж далеко не всякий выносит этот трепет из детст­ва в зрелые годы. («Он смотрит на вещи, как пяти­летний мальчик, который глядит на них в первый раз. В этом взгляде и жадность охотника, и пытливость натуралиста, и бескорыстный восторг художника».) А свое признание Чарушин закончил совсем трога­тельно: «…И хочется мне понять, что вот это живот­ное переживает, о чем оно думает - будь то птицы или звери, за исключением насекомых, которых я не понимаю». Как много стоит за этой слегка извиняю­щейся интонацией - да, насекомых не понимаю. И все верно, потому что насекомые совсем далеки от чело­века, и если бы расспросить Чарушина поподробнее, то наверняка выяснилось бы, что он понимает птиц чуть-чуть слабее, чем зверей, а лягушек, или там змей, или каких-нибудь рыб - совсем слабо, и все-таки как это обидно - вовсе не понимать насекомых! Мир животных закрыт не настолько непроницаемо, как мы привыкли думать. И характер и состояние зве­ря выражены в его внешности и поведении. У каждо­го свой темперамент, свое отношение к окружающе­му миру, свой способ устанавливать общение с ним.

Он может быть и флегматиком, и нервозным истери­ком, и добродушным, и злым. Он может обнаружи­вать надменность, а может быть общительным до фамильярности. Зверь настороженный не похож на спокойного, расслабленного. Он может быть в плохом настроении, а может радоваться, но и в радости один зверь темпераментен, а другой безмятежно и покой­но наслаждается своей долей звериного счастья. Он может быть приветлив и хмур, растерян и уверен в себе. Оттенки его состояния могут быть поняты и прочувствованы: как он переминается с лапы на лапу, как зевает, как сжимается («собирается») при опасно­сти. Все-таки мы братья по крови. У нас нет шерсти, но у нас волосы встают дыбом от гнева или ужаса, и мы в состоянии ощутить, «пережить» своей кожей вздыбленную холку, а собственным лицом - оскален­ную пасть.

Иными словами, мы можем понять животное через самоуподобление ему. Природа дала нам эту способ­ность, но мы не всегда ее используем. «Я приучался с детства понимать животное - понимать его движе­ние и мимику. Мне сейчас как-то странно видеть, что некоторые люди вовсе не понимают животное. Так, например, на одном рисунке была изображена соба­ка. Собака явно «улыбается». Вывалила язык, «рот до ушей», словом, собака в прекрасном расположении духа. А один педагог «объяснил» этот рисунок детям примерно так: «Смотрите, какая злющая собака. Смотрите, как она рычит!». «Да нет, - говорили ребя­та,- она не злая совсем и не рычит, видите - рот раскрыла…» (Что добавить к этому? Есть люди, не­восприимчивые и к проявлениям человеческих эмо­ций, исключая разве что самые элементарные…) Сам Чарушин обладал такой способностью в высшей степени. На это обращали внимание давно. Мария Белахова писала, что он «хорошо знает зоологичес-кии мир, но еще лучше понимает», а художник Алексей Радаков - что знает зверей «не по Брему, а по жизни…» (что, кстати говоря, не совсем точ­но - он знал и по Брему). Не потому ли он и охотнее и лучше изображал не экзотических животных, а «сво­их», тех, которые ему были ближе и понятнее, - медведя, волка, лису, не говоря уже о собаке или кошке.

Симбиоз литературы и рисования

Звери и птицы - главный объект творчества

Успех «Деток в клетке»

Через десять лет Чарушин выполнил гуашью вариант иллюстраций для предполагавшегося издания в Со­единенных Штатах Америки, а под конец жизни заново и даже дважды обратился к «Деткам в клетке», но то была уже иная история.

Каждый из героев был сам по себе настолько инте­ресен Чарушину, что он не искал в тексте сюжетной занимательности, хотя стихи Маршака предоставляли художнику и такую возможность: каждое из них мо­гло бы быть иллюстрировано сюжетной сценой, а не­которые, вроде двух больших вводных («Детский дом» и «Зоосад» или «Воробей в зоопарке») - даже рядом таких сцен (недаром же «Воробей в зоопар­ке» был как-то издан отдельной книжкой с рисунками Лебедева). В иллюстрациях Чарушина действия мало; в сущности, это портретная галерея, построенная на­меренно просто и даже с подчеркнутым однообра­зием: ряд крупных изображений с неизменно распо­ложенными под ними текстами, без каких бы то ни было композиционных ухищрений, к которым прибегал Олдин и в которых Чарушин не нуждался. Но самая эта простота заставляет сильнее воспринимать остроту и живость каждой характеристики. Характеристики эти в высшей степени чарушинские. Непосредственность и обаяние его простодушных ге­роев давно завоевали и продолжают завоевывать симпатии читателей и зрителей всех возрастов. Это слишком очевидно. Но не менее, если не более, в них важно и иное: трогательность не становится сенти­ментальной, слащавой. В каждом портрете есть нена­зойливое ощущение и известной отчужденности, замкнутости зверя или птицы в себе, в своем мире, отделенном от нашего. Если герой и идет на какой-то контакт с нами, то обращение его может оказаться не лишенным отталкивания, враждебности, пусть и кажущейся комичной у «Тигренка». Это соединение «объективных» характеристик, данных художником, с шутливым антропоморфизмом, с добродушной иро­ничностью стихов поэта, это несовпадение двух рядов значительно усложняет восприятие, казалось бы, бес­хитростной книжки Маршака и Чарушина. Книжка, вместе с другими работами того же времени, работами разного уровня - и очень сильными, и ря­довыми, - дает подлинное и полное представление о зрелом, «классическом» Чарушине, о его своеобра­зии и его возможностях. И до того его уже ставили в ряд с маститыми анималистами, годами накапливав­шими свой авторитет, - Ватагиным, Комаровым, Формозовым, а теперь ему уже отдавали предпочте­ние - настолько неоспорима была та новизна, кото­рую он внес в это дело, так принципиальны были его заслуги. Его старшие товарищи - Лебедев, Тырса - знали и рисовали животных безукоризненно (они да­же соперничали друг с другом в тонкостях изображе­ния лошади), но та глубина постижения и передачи индивидуальности зверя или птицы (индивидуальный характер в индивидуальном состоянии), к которой пришел Чарушин, им все-таки была недоступна.

Талантливейший детский иллюстратор

 



  • На главную